Поиск по сайту:
Акции
Опрос
Время проведенное нашим клиентом в очереди не более 6 минут. Вы согласны с этим утверждением?
Да
Нет

Новости

Акция 16.11.2020 10:20

В столовой с самого утра все ходят с тугими и драматическими лицами, а напряжение, как кажется, достигло уровня Голанских высот, во всяком случае, Любовь Соломоновна уже смотрит на Ольгу Мухамедовну искристым глазом, но покуда еще терпит. Вообще, все вроде бы терпят, испуская только от времени до времени глухие стоны.

— Да что же это такое, в самом-то деле? — не выдерживает наконец Курятина.

— Сколько? — поворачивается директор к завхозу.

— Две минуты и двенадцать секунд.

— Недурно, в прошлом году было полторы.

— Это, мадам Курятина, день, когда следует терпеть и праздновать таким образом всяческую терпимость, — обращается он к Курятиной. — Генеральной Ассамблеей ООН эта радость нам дана.

И вдруг как будто внезапная догадка заставляет его всплеснуть руками и ахнуть:

— Боже мой! Вы не любите ООН!

— Я Говядина, — на всякий случай врет Курятина. — Нет, отчего же? ООН мы любим, но зачем же, скажите на милость, туалеты закрывать?

— Зачем туалеты? — опять оборачивается директор к завхозу.

— Райтер сказал, что телесное делание должно сопутствовать духовному, а иначе, стало быть, не помню, как там именно, но все уж будет неправильно.

— Вот, — возвращается директор к фальшивой Говядиной, — неправильно. Вы, мадам Говядина, как женщина-негр и прочее должны это, кажется, понимать.

Тут директор, конечно, ошибся, потому что скрывающаяся под личиной Говядины Курятина, кроме того, что является несомненной негрой, имеет между своих предков ямайских рабовладельцев и поэтому убеждена, что не должна понимать почти ничего.

Вообще, с терпимостью в Столовой №100 дела обстоят плоховато. Например, кассиры имеют обыкновение каждое новолуние резать на заднем дворе черного петуха и рисовать какой-то красной дрянью пентаграммы на стенах, а уборщица, вместо того чтобы потерпеть такую культурную самобытность, каждое новолуние орет благим матом. Дошло до того, что в Столовой №100, чуждой, в общем-то, различных астрофизических пристрастий, все точно знают, когда наступает новолуние, а когда народы пользуются старой, глупой луной. Завхоз не может терпеть здоровый образ жизни. Говорит, что от здоровья у него кружится голова и мушки в глазах летают:

— Вот так вот: ширк, ширк.

Администратор практикует какой-то русский извод вуду, который называется вуду-дуду, и директор смотрит сквозь пальцы на зомбирование посудниц, но терпеть не может, когда они пытаются зомбировать его самого. Протоиерей Василий Лимпопов тоже нетерпим к вуду, и, хотя администратор доказывает ему, что вуду-дуду, по мнению московских журналистов, вполне православная практика и как таковая даже одобряется государством, он все равно от страха себя не помнит. А что тому виной — заочное ли обучение в семинарии или пристрастие к голливудскому синематографу — это нам неизвестно. Ну и, конечно, негры во главе с Курятиной требуют свободный доступ к сантехническим благам, о чем мы уже сообщали выше.

Удивительно, но полное согласие царит только между райтером и медным тазом. Удивительно это потому, что создания эти очень разные и как бы обреченные на вечную войну. Райтер соткан из всякой белковой материи, все время чего-то булькает, шмыгает и подтекает. Таз же, напротив, состоит из одной только электро- и водопроводной меди и на все биологические эволюции смотрит свысока. Райтер исповедует ортодоксальное христианство, а таз — атеизм, осложненный верой в дурной глаз и черную кошку. Райтер — махровый белогвардеец, таз же красен, как павианов тыл. Райтер уверен, что всякая благотворительность должна осуществляться собственной волей, собственной рукой из собственного же кармана, таз, однако, чувствует в этом вседозволенность. Перечислять можно долго, однако же за всем тем между ними царит мир и лад. Секрет этого кроется в том, что, с одной стороны, райтер не верит в возможность медных тазов вести сколько-нибудь разумные разговоры, кроме, разве что, всякой оскорбительной ахинеи, а с другой, таз уважает его за то, что он единственный использует его по прямому назначению. То есть варит в нем варенье. Летом — клубничное, а осенью — айвовое. В это время таз затихает, совершенно не гудит и даже в забытьи титулует райтера «благородием»:

— Огоньку бы подбавить, ваше благородие.

И кружит головы запах ароматного варева. Впрочем, может быть, это все только сонное видение. Во всяком случае, тест Тьюринга они в эти моменты заваливают вместе.

А сегодняшний праздник будут отмечать во всех домах терпимости нашего отечества. Наиболее пышные торжества ожидаются в Конституционном Суде и Государственной Думе, но и в Думах помельче, и в судах поплоше тоже не обойдется без «мероприятий». В конце концов, называются же тамошние жильцы «господа», да «ваша честь», и все терпят: и называющие терпят, и так называемые. И мы тоже желаем всем терпения и любви. И паки, и паки, и паки.

Акция: борщ 36 рублей, рис 28 рублей и котлета по-домашнему 55 рублей.Ждём всех своих друзей по адресу: г. Астрахань, ул. Брестская, д. 9а, +79170833300 

whatsapp_image_2019-10-14_at_120503.jpg IMG__20160109__143524.jpg img__20160331__101111.jpg

Яндекс кошелек 




Акция 09.11.2020 09:44

Акция сегодня посвящена международному дню антиядерных акций. То есть сегодня тот самый день, когда дурацкие слова иностранного происхождения обретают долгожданный смысл. Положа руку на сердце, акция и должна была уже давно проглотить свой собственный хвост и раствориться в бесконечности.

В свое время мы уже наблюдали подобное обретение смысла на кафедре марксистско-ленинской философии, где ежедневно происходило чудо обоснования преимуществ социалистического способа общежития над партикулярным с использованием более или менее немецких слов, что приводило кафедральных корифеев и неофитов к порогу кассы, откуда на них во благовремение изливались благодати. Некоторые неофиты дерзко подвергали сомнению тезис о том, что изречение макабрических и абракадабрических формул как-то связано с пролитием на их головы молока и меда из кассовых недр, а иные находили, что формулы и вовсе не имеют смысла. Вторым корифеи ласково указывали на кассу, первых же, не говоря худого слова, пороли на конюшне. Не все знают, что при кафедрах марксистско-ленинской философии были оборудованы конюшни, но они были, и именно там коротали последние обрывки жизни наиболее старые и свихнувшиеся из корифеев, в основном день-деньской жуя сено и жалуясь на скуку и дурное самочувствие. Иногда, когда какой-нибудь из старцев совсем уже собирался сойти в свой кумачовый гроб под многоугольным надгробием со звездой, к нему приводили многообещающего неофита для благословения, но кончалось это все тем же сеном и жалобами. Не удивительно, что старичков такие визиты не слишком ободряли. Сено они, нужно сказать, совсем не любили и грезили о чем-нибудь менее вегетарианском. Другое дело, когда причиной посещения была порка. Тут было место и неистовому сверканию очей, и яростному клокотанию кадыков, и прочему, волнующему стариковское воображение. Они даже порой подговаривали выпороть неофита, приведенного под благословение, который и сам уже иногда имел лицензию от райкома комсомола пороть какого-нибудь студента побесхитростней.

— Вам жалко? — взволнованно дребезжали старички. — Нет, вам жалко?

— Ну до чего сладострастные старикашки — просто загляденье, с такими-то и превосходство обосновывать нужды нет, — ободряюще говорил сопровождающий корифей неофиту. — Ну-ну, не бледнейте, это ведь наша история.

— Вот этот, например, с самим не то товарищем Дзержинским, не то Менжинским был знаком и по подвалам из нагана постреливал, — говорил он, указывая на старикана, который так долго заседал на конюшне, что уже обходился совсем без обуви и пользовался какими-то рыжеватыми чубами, свисающими из ушей.  

А когда неофит начинал съезжать вниз по косяку, то подхватывал его за грудки:

— Да что с вами, в самом деле? Вы же идеологический кадр родины! К тому же, врет он все. Так, один величественный бред и более ничего.

Теперь конюшни разгорожены в просторные вольеры, и кроме сена задается даже и некоторый разносол. Обосновывать преимущества уже не требуется, достаточно просто проповедовать изоморфизм, потому что при докторских степенях толковать об одинаковости неудобно. Все, мол, люди, все человеки, а без греха един Бог, да и то, с какой стороны еще взглянуть. На эту тему и пишут.

— Вон, — пишут нынешние корифеи, — всюду воруют! Вы думаете, чего это господа-заседатели из американского сената каждый вечер с полными сумками выходят? То-то оно самое и есть. Или же вот, в Германии, что ли, некоторый директор бани, ну натурально, взял. А и как ему не взять, коли все как ошалелые несут?

— Так ведь его посадили! — не выдерживает читатель. — А у нас-то!

— И правильно. Впрочем, и у нас сажают, и недалеко то время, когда и вас, разлюбезный читатель, могут запросто тоже, того.

— Меня-то за что?

— Вот вы сами-то уж и догадались. У нас ни за что ни про что, а у них за дело. Вот вам и разница.

— Ну вот, видите ли, ни за что ни про что, — обижается читатель.

— Так ведь тут главное-то, что у них за дело. Вы подумайте, где воровство, а где так. К тому же, у нас, как посадят, так чего доброго ни за что ни про что и отпустят. Иди себе, плодись и размножайся. А почему? Потому что, во-первых, не всегда закону торжествовать, иной раз и чуду место находится, а во-вторых, все люди, все человеки, — и так дальше, дальше до того, что читатель начинает чесаться и озираться по сторонам в ожидании какого-нибудь неожиданного чуда.

А раз уж акция сегодня посвящается дню акций, то директор решил устроить праздник с вывороченными шубами, с сожжением чучела, с официальной частью, с народным ансамблем и прочим радостным, без чего жизнь человеческая неминуемо превращается в каторгу. Чертеж чучела он изобразил собственноручно: нарисовал шарообразную голову, две ветвистые палки по бокам, а на груди — табличку со словом «радиация». После сидел, любовался и обдумывал «План мероприятия»: «Первым делом приказать завхозу созиждить чучело. Потом, конечно, закуски. Райтеру велеть написать акционный текст, что-нибудь эдакое, антиядерное. Медному тазу поручить сделать доклад с ретроспективами и международным положением, а Василия Ивановича пригласить сопредседателем. Пусть сморкается и озирается по сторонам, это он умеет. Ансамбль и сам припрется. Не знаю, как им удается, но как только где-нибудь собираются чучело поджечь, они уже тут как тут».

Всё, однако же, как и всегда в директорской жизни, пошло не по его плану, а по чьему-то чужому.   

Райтер встретил нас с замотанной пуховой шалью, ради больного зуба, головой и был, таким образом, здорово похож на чучело радиации.

— Мир дому сему! — приветствовали мы его. — Как твой зуб?

— Съ миромъ принимаемъ, — отвечал райтер сквозь два пушистых слоя. — Какой именно? У меня ихъ нѣсколько.

— Болящий. Какой же еще?

— Отболѣлъ.

— А к чему тогда шаль? Размотайся!

— Очень вы умные, какъ я посмотрю, — проворчал райтер. — Отъ тепла голова моя расширилась и прiобрѣла мѣсто для парочки новыхъ мыслей, и теперь мнѣ угодно ихъ обдумывать.

— Оставь сейчас. Директор шлет тебе приказ написать текст антиядерной направленности. Чтобы, значит, изобразить ядра в ничтожном виде, чего они, несомненно, и заслуживают.

— Еще чего, — подумав сказал райтер. — Я противъ ядеръ ничего не имѣю. Пушкинъ даже писалъ про нихъ, что они «чистый изумрудъ», а противъ Пушкина мнѣ идти не съ руки.

Как мы ни бились, как ни пугали и ни стыдили международным сообществом, он все-таки устоял на своем, а в конце сказал:

— Дайте мнѣ, наконецъ, побыть обыкновеннымъ персонажемъ, безъ обязанности писать скандальныя записки. А международному сообществу передайте, что оно давно уже съ привѣтомъ, а теперь и вовсе съ ума сошло.

Завхоз объявил, что участвовать в антиядерной акции не будет, потому что обожает радиацию. Так и сказал:

— Я ее, — сказал, — обожаю.

— Да как же можно? Она ведь опасная! — ужаснулись мы.

— Знаю. Знаю и все ей прощаю. Такова уж драма моей жизни — любить опасные предметы.

Посудницы, кстати, тоже сказали, что радиация хорошая, но они не в счет, потому что их, без сомнения, подговорил завхоз. В частности, они утверждали, что она «зелененькая и щелкает».

Медный таз совершенно неожиданно разорался, что радиация — это наша история, и где бы мы все были, если бы не она, еще большой вопрос. Наверняка тыкали бы глазастый картофель в серую соль и ходили на барщину:

— Ну, или на маршрутке бы ездили.

— И вообще! — крикнул он в запальчивости. — Почему это ваше чучело так на товарища Космодемьянскую похоже? А? Табличка эта, палка, палка, огуречик? Мало вам злословить истукана матери нашей, родины?

— Чего? — ошарашенно залепетали мы. — Да при чем тут вообще Космодемьянская? И не было у нее никакого огуречика!

— Был, был! Быыл! — исступленно закамлал медный таз.

— Господи, помилуй нас грешных, — бормотали мы, убегая, — кто бы мог подумать, что антиядерная акция нас под такой монастырь подведет. И с чего ему вообще про эту Космодемьянскую померещилось?

— А потому, что я вас всех, белогвардейцев, насквозь вижу! — загудело вдруг у нас за спиной, и мы почли за лучшее прибавить скорости.

Василий Иванович написал нам телеграмму: «Дошло до меня, что вы там какую-то опять антисоветчину затеяли. Так вот, нет на это моего благословения. В президиум не приду и от вашей паршивой столовки отпишусь. Обед прошу прислать с нарочным. Сволочи».

— Вот тебе и отпраздновали антиядерную акцию. Поздравляем, как говорится, — говорили мы между собой, блуждая вокруг столовой и опасаясь вернуться, справедливо подозревая медного таза в засадных мероприятиях. — А директор-то и не знает.

Директор действительно не знал, а собрал вокруг себя народный ансамбль в лисьих шапках и обсуждал с ним репертуар.

— Как-то уж очень монотонно, как будто.

— Песня-то про степь, а степь такая и есть. Можем «Вополи березыньку» предложить.

Директор пристально осмотрел их лисьи шапки и сказал:

— Еще что-нибудь? Что-то антиядерное сможете?

— Из антиядерного «Чай Лдинтайм» можем. Сочинение господина Дипурплея.

— А, черт с вами, пойдет.

Одним словом, из всех изощренных развлечений остались только закуски и рок-н-ролл на трехструнных инструментах, а всем остальным директор сказал:

— Ну и ладно, раз вы такие забубенные, то и оставайтесь при своей каторге, не будет вам веселья.

Но, как ни странно, всем понравилась. Закуска была на своем месте, а народные музыканты вставали на одно колено и трясли лисьими хвостами, превзойдя самих себя и, может быть, даже и господина Дипурплея.

А акцию мы все равно посвящаем антиядерным акциям идя в поводу у международного сообщества в силу нашего всем известного конформизма или, как говорит Василий Иванович, который, яко профессор, часто путает немецкие слова, оголтелого коллаборационизма. Ох, чувствуем, что доведет это нас до какого-нибудь гей-парада, но ничего с собой поделать не можем. Если гей-парад способен будет заплатить за обед, то и его накормим.

Акция: суп гороховый 19 рублей и рагу из свинины 96 рублей. Ждём всех своих друзей по адресу: г. Астрахань, ул. Брестская, д. 9а, +79170833300 

whatsapp_image_2019-12-02_at_095615.jpg image_1.jpg

Яндекс кошелек




Акция 02.11.2020 12:09

Петр Алексеевич Романов стал царем в десятилетнем возрасте. До этого он был царевичем и горя не знал. Нас в десятилетнем возрасте определили в музыкальную школу, и мы взорвали при помощи карбида стеклянный пузырек. Можно подумать, что два эти достижения были чем-то между собой связаны, но это не так. Они даже друг другу, как нам объяснили позднее, противоречили. Петра Алексеевича в музыкальную школу не отдавали, но и в том, что касалось всяческого взрывания, препятствий не чинили.

А второго ноября тысяча семьсот двадцать первого года царь Петр стал Императором Всероссийским, таким образом завершив свою карьеру. С тех пор на русской территории всех с десятилетнего возраста постигает карьерный зуд, который не заканчивается никогда, потому что нет на него угомона.

Наш директор тоже желал вообще-то стать императрическим, но ему положили предел, присвоив наименование генерального. Да даже и для этого пришлось продавать свою бессмертную душу, о чем в сейфе хранится договор. Наиболее дотошные из наших читателей помнят, конечно, как райтер в приступе мании величия сжег розовую папку со столовскими договорами. Так вот, этот договор не сгорел, и теперь в нем можно прочитать, в частности: «Мы, милостью Божьей директор Столовой №100, именуемый в дальнейшем «генеральный» … а вы чиновники регистрирующих органов, именуемые всегда и во веки веков «черти полосатые» …» и тому подобное по всей скучнейшей форме.

Василий Иванович, наш любимый доктор таинственных наук и самопровозглашенный ректор, тоже надеется стать императором своего пленного университета. И мы со своей стороны уверены, что у него это, ко всеобщей радости, рано или поздно получится. Во всяком случае, он уже получил по интернету мантию из китайского горностая и ходит в ней в сумерках отечественного образования, пугая уборщицу и запоздалых аспирантов.

Став Императором, царь Петр, кстати сказать, приезжал в Астрахань. Здесь он посадил дуб и посетил Столовую №100, хотите верьте, а хотите так, как обычно. Впрочем, для недоверчивых мы можем сообщить, что и дуб, и Столовая №100 находятся по сей день на своих местах, в чем можно в любое время убедиться. И хотя историки Астраханского края сомневаются в подлинности дуба, но уж зато в подлинности Столовой №100 сомневаться не смеют. Во-первых, это попросту глупо, потому что глупо и все тут, а во-вторых, все эти историки процветают под державой Василия Ивановича, а он наш друг и как прикажет, так и будет. Он даже на физико-математическом факультете приказания отдает, и его слушаются, потому что вот такой уж он у нас раскрасавец. Кроме того, в Столовой №100 сохранился, в качестве устного предания, анекдот о посещении Петром Алексеевичем нашего заведения. Он тогда еще не вполне обвыкся со своим новым титулом и взойдя в столовую встал в очередь, как простой царь, а Императрица пошла салаты выбирать. А ему все:

- Что же это Вы, Ваше Императорское Величество! Пожалуйте сразу к кассе!

Все, и Петр Алексеевич тоже, очень смеялись. «Зело лепо столовая сия», всемилостивейше изволил изречь Его Императорское Величество. На первое он ел гороховый суп, но не из праздного удовольствия, как это делают другие императоры, а в целях популяризации артиллерийского дела. Вот, то есть какой он был выдающийся государственный деятель и все прочее в этом роде. И сдачей пренебрег совершенно. Кассиры от радости все как с ума посходили.

Из последних новостей имеем сообщить, что группой астраханских ученых во главе с пулеметных дел губернатором Бабушкиным сделано удивительное открытие из жизни модного вируса. Оказалось, что он совершенно звереет с одиннадцати часов ночи и до шести часов утра. Поэтому, изнемогая от любви к подведомственным астраханцам, повелено закрывать все общепитательные заведения на все время вирусного зверства, кроме заведений находящихся на территориях вокзалов и аэропортов, куда вирусу проникать запрещено.

А акцию сегодня мы посвящаем всем императорам и ждем их, как и всегда, по прежнему адресу. Скидка их, само собой, ожидает императорская. Кроме Василия Ивановича, который и так ею всякий день пользуется.

Акция: борщ 32 рубля и макароны по-домашнему 60 рублей. Ждём всех своих друзей по адресу: г. Астрахань, ул. Брестская, д. 9а, +79170833300 

Яндекс кошелек

 




Акция 26.10.2020 11:15

Гении никогда не бывают гениальны во всем. Так уж повелось, что если человек, например, гениально изображает индюка, то во всем остальном у него неладно. За гениальность всегда нужно платить дорогую цену. Публий Вергилий, прямо скажем, господин Марон, был преизрядным стихотворцем, а в остальном уж так не задался, так не задался, что даже люди хотя и простого звания, а и те головой качали. Ходил по улицам в каких-то громадных и уродливых сандалиях. Историческая наука не слишком внятно об этом трактует, но мы, со своей стороны, думаем, что наверняка с носками. Потом эта его жуткая, волочащаяся по земле тога. И вообще, общий вид, как у разбойника с большой дороги: громадный рост, крестьянская смуглость, нос картошкой и стрижка под горшок.

То же и с лауреатом Франческо Петраркой, коли уж зашла речь о поэтах. Ну, хорошо: пишешь ты гениальные стихи, получил ты от Бога такое дарование, ну так и сиди смирно. Чего лучше-то? Посидел-посидел, потом, глядишь, чего-нибудь написал, а там уж и к обеду зовут, потом заснул часок, потянулся, спросил рюмочку винца и опять сиди. Любой скажет, что нет в этом ничего постыдного, и всякий похвалит. Некоторые таким способом и безо всяких стихов весь жизненный путь проделали и по смерти удостоились расчесочки в пиджачном кармашке, оркестра и последнего целования от начальства. Но если уж у поэтов без того нельзя, чтобы стишок не изобрести, то придумай хоть сонет, а не хочешь — так никто и не неволит. Уж, слава Богу, а что касаемо до винца, тому в Италии и перевода не было никогда. Но нет же, навяжет на башку какой-то бабий платок и идет по городу шарахаться, людей смущать, или Лауре скушные вопросы делает.

— Помилуйте, я замужем, — краснела Лаура.

А потом еще вскарабкался на гору Ванту и врал всем, что сделал это первым, но оказалось, что местные жители с древнейших времен лазали по этой горе Ванте, усеяв ее вершину корявыми надписями и своими засохшими артефактами, потому что взбираться на нее было, вообще-то, страшно, вне зависимости от того, первый ты или нет. Это дело даже дошло до суда, где на столе с доказательствами лежали те самые артефакты, а адвокат осторожно брал их при помощи щипцов и показывал публике. Публика неистовствовала. В конце концов из Франции пришло известие, что на эту гору еще во время оно забрался господин Жан Буридан да еще вместе со своим ослом, который ходил за ним всюду, как привязанный. Короче говоря — позорище. Но и за всем тем Петрарку все равно ловили на том, что он продолжал рассказывать про свое первенство румынским гастарбайтерам и подобным им, худо знающим итальянский язык, прохожим.

— Ну, это-то все народ иностранного подданства, — оторвался от записи мальчик Матфей, — а у них там, известно, все кверху тормашками.

Райтер лежал без движения и смотрел потухшим взглядом куда-то в матфеево лицо так строго, что мальчик в конце концов подошел и поднес к его устам маленькое зеркальце на бронзовой ручке.

— А! — встрепенулся райтер. — Ты чего это, дуракъ? А? Я тебѣ!

Перетрусивший Матфей кубарем откатился обратно и немедленно принял позу египетского писца. После этого райтер сам поднес зеркальце к своим губам и удовлетворенно кивнул, увидев, как оно тотчас же запотело.

— Охъ, противный мальчикъ, — пробормотал он, — напугалъ, инда сердце сейчасъ выпрыгнетъ.

Нам могут возразить, что это все народ отпетый, иностранного подданства и уже не могущий верх от низа отличать, но оборотимся в наше богоспасаемое отечество. Возьмем хоть Пушкина. Те из читателей, которые давно читают наши записочки, прекрасно знают, что из русских поэтов он первый и как таковой умел слагать стихи иногда практически из ничего. Так, буквально, возьмет обыкновенные слова, поворожит там чего-то, задаст ритм, а там, смотришь: тут тебе поэма, тут стишок, а тут — вот прямо-таки тут и огонь, э-э-э, нежданных эпиграмм. Но и он, что касалось прочих областей знаний, демонстрировал полную беспомощность и откровенно плавал. Так, например, живя в деревне и запросто умея изящно срифмовать «опорос» с «сенокосом», он, тем не менее, совершенно не знал в чем заключается первый и чем он отличается от второго. Время от времени ему приходил, конечно, на ум вопрос, что такое опорос, и тогда он незамедлительно впадал в натуральную панику и не знал за что хвататься. То, бывало, схватит таз, то саблю.

— Арина Родионовна! — кричит. — Мы совершенно не готовы!

А Арина Родионовна лежит на печке за занавеской и думает: «Надо было ему в детстве вместо сказок побольше былин рассказывать, про опорос и другие чудеса природы», или даже так: «Вот интересно, помру я когда-нибудь или этот позор будет вечно продолжаться?».  

— Что-то у вас одни только стихотворцы, — поднял голову Матфей. — Для убедительности нужно разбавить какими-нибудь гениями другого звания. Ленин, например, тоже гений.

— Цыцъ, — сказал райтер.  

— Я это к тому…

— Цыцъ.

— То есть для пользы…

— Какъ Цыцыронъ въ свое время любилъ говорить Катилине: «Quo usque tandem abutere, Catilina, patientia nostra?», что на русскiй языкъ можно перевести какъ «цыцъ». Цыцъ!

Также нам могут возразить, что это все поэты, люди легкомысленные, у которых один кордебалет на уме, а ежели, мол, рассмотреть более прозаических гениев? Что же, вот, скажем…

— Ленин, — из своего угла подсказал Матфей.

— Цыцъ!  

Вот, скажем, прости Господи, Ленин. И его любители, и его ненавистники сходятся, однако же, что он был гений в том, что касалось душегубства и разорения. До него, по крайней мере, на этой ниве отличались только высокоталантливые разорители и кровопускатели, которым, однако, не хватало ни размаха, ни той особой люциферовой искры, которой Ленин всегда и запросто пользовался. А после него была череда скучных и ленивых подражателей: господин Хитлер, товарищ Пол Пот и прочие, которые только без устали жаловались на препятствия, отвлекающие их от кровопролитий, и вообще все больше ныли и отлынивали. Ленин на их фоне, конечно, смотрится истинным чертом без упрека. Но в чем другом, что отличалось от уголовщины, он был как малое дитя. Растерянное и довольно сопливое. Женат был на морском окуне. Да и то, как женат-то? Венчать их, конечно, отказались. Батюшка как увидел, так и размахался руками. Невеста, хотя и была в фате, но выглядело все это все равно так, будто Ленин морского окуня в газету завернул.

— Нет уж, — сказал батюшка, — это уже ни в какие ворота не лезет.

А Ленин был большой любитель поспорить, и сейчас:

— Лезет!

— Чего? Не лезет, я вам говорю!

— Лезет! Лезет!

— Да что же это такое? Я сейчас караул крикну!

Но Ленин все равно еще три раза скороговоркой крикнул: «Лезет, лезет, лезет!» и только после этого захлопнул калитку церковной ограды, почему, собственно, батюшкин ботинок попал по ней, а не по ленинским местам. Его преподобие потом прыгал на одной ноге до ботинка:

— Чтоб тебя, дурацкий Ленин.

В уборной тоже он действовал совсем не гениально. Это такого рода поприще, на котором трудно требовать гениальности от кого бы то ни было. В сущности, достаточно было бы быть только посредственным, больше чего не требуется ни государством, ни обществом, ни Церковью. Но Ленин был, как бы это сказать, не столько посредственным, сколько чересчур уж непосредственным, так что даже его морской окунь не выдерживал:

— Володя, ну итить твою налево!

А Ленин, не знаем уж как это у него получалось, уже из-за левого плеча высовывается и неумытой рукой соленый огурец ко рту несет:

— Что такое?

— А! — орет перепуганный окунь. — Как ты тут оказался? Это уже ни в какие ворота не лезет!   

— Лезет.

— Не ле… А, подавись ты! — скажет окунь и пойдет подобру-поздорову.

А Ленин стоит себе, щурится и огурцом хрустит:

— Лезет. Лезет. Ар-хи-ле-зет!

Из тех гениев, которые к поэзии не имеют отношения, можно также вспомнить Идиота Полифемовича Маяковского. Этот умел гениально орать. Бывало, как заорет: шея красная, вся анатомия как на ладони, стекла трещат и где-то за десять верст тревожно отзывается колокол:

— Беда, беда, горим, горим!

Многие удивлялись этому его гению и спрашивали:

— В чем твой секрет?

А он всегда охотно отвечал:

— Это оттого, — говорил, — что там, где у прочих добрых людей располагается рот, у меня оборудовано печное поддувало и довольно обширное. Желаете взглянуть?

— Удивительно, — говорили всегда интересующиеся техническими новинками мужчины и лезли любопытствовать, откинув предварительно массивную чугунную решетку.

— Ах, так вот почему вы вместо зубочистки всегда кочергой пользуетесь? — кокетничали женщины.

— Имянно, имянно, — заходился счастливым смехом Маяковский.

Но в прочих делах он был совершенно как без рук. Однажды его попросили написать стишок в честь какого-то людоедского праздника. Все ожидали чего-нибудь простого и сердечного, вроде: «Птички какают на ветке, бабы ходят *** в овин, честь имею вас поздравить...» и так далее. Но он вдруг написал такое, что даже Ленин с окунем переглянулись и хором закричали:

— Володя, ну итить твою налево!

— Вот, ваше превосходительство, — докладывал позже Матфей директору, — а потом он уснул. И теперь я не знаю, как этой литературой распорядиться. Со своей стороны, вашество, я даже сомневаюсь, можно ли это числить литературой. Предлагаю отослать все в кухню и приспособить для завертывания пирожков, а если все же решитесь публиковать, то закончить как-нибудь в классическом стиле. Что-нибудь: и жили они долго и счастливо и умерли в один день.

— Нет, — сказал директор, — закончим иначе: и жили они не очень долго и не слишком счастливо, а поэтому поумирали все в разные дни. А что, неужели Маяковский и правда стихи писать пробовал?

— Да врет он все, ваше превосходительство, ни одному слову его веры нет.

А акцию сегодня мы посвящаем воспоминанию о том, как 26 октября 1920 года СНК издал постановление о продаже русских художественных ценностей за границу. Это постановление противоречило каким-то другим совдеповским законам, но большевиков это никогда не останавливало («Лезет, лезет…»). Эта традиция свято соблюдается и по сей день. Надеемся, что советские люди будут сегодня в духе и купят у нас пирожок или даже пару.

Акция: рассольник 32 рубля, шницель из курицы 52 рубля и рис 28 рублей за порцию. Ждём всех своих друзей по адресу: г. Астрахань, ул. Брестская, д. 9а, +79170833300 

Яндекс кошелек 

rassolnik.jpg img__20160325__142954.jpg IMG__20160109__143524.jpg  




Акция 19.10.2020 10:07

Позднее, на тайной планерке, какие склонен иногда созывать директор, решено было отнести все на счет темпоральных аномалий, которые в Столовой №100 не редкость. Все присутствующие, по случаю морового поветрия и тайного характера планерки, были в полумасках, у некоторых — украшенных длинными петушьими перьями, свечи горели с треском, неистово и ярко, а директор вселял во всех почти мистический ужас. Особенно когда от одной из свечей на нем загорелся высокий парик и он сидел как Везувий: нелицеприятный, дымный, ужасный и расширяющийся книзу. Если бы он в этот момент приказал побросаться с крыши, все бы так и поступили, но он не приказал, а потянул носом воздух и сказал:

— Что это? Как будто горелым пахнет.

Тут же со всех сошел мистический морок, и началась известная суета, которая возникает всегда, когда тушат директора.

— Туши его! — понеслось отовсюду.

— Ох, батюшки, горим!

Визгу и переполоху добавила серая мышь, которая, спасаясь от огня, выпрыгнула прямо из парика и заплясала на столе так отчаянно, что завхоз, уже крадущийся к директору с багром и прищуривший левый глаз, выронил свое орудие и тоже заорал дурным голосом. Словом, один только директор тушился с достоинством, остальные же за малым делом не перемерли от натуги. Положение неожиданно спас райтер, надевший на директорскую голову красное пожарное ведро и прекративший таким образом горение.

— Вы закончили? — спросил директор из-под ведра, которое село ему на уровень бровей и придало тот таинственный и даже отчасти крамольный вид, какой всеми признается естественно присущим тайным планеркам.

Все выглядели несколько смущенными, как обычно после слишком эмоциональных свершений, покашливали и отряхивали с одежды какие-то неведомые соринки.

— Так точно, — хриплым голосом сказал завхоз.

— Очень хорошо, — сказал директор, своим красным ведром, делавшим его похожим на Великого дракона из КейКейКея, вновь начиная вводить всех в мистическое оцепенение. — Хочу напомнить, что планерка тайная и как таковая не терпит шума. Тс-с! По какому случаю, кстати, она происходит?

— По случаю…

— Тс-с!

— Чтобы, значит, объяснить явление сегодняшней записочки в честь празднования бороды (которая борода на самом деле празднуется пятого сентября) образованием временной воронки посреди Столовой №100.

— Как же бы это объяснить? Это же необъяснимо.

— Приказом по Столовой №100 лучше всего. С некоторых пор стало известно, что ваши приказы и на наших читателей распространяются, — сказал завхоз, повернувшись в зрительный зал.

Из зала неожиданно донеслось истеричное «браво!», которое, впрочем, было немедленно зашикано со всех сторон.

— Приказы вообще на всех распространяются, — как-то немного обиженно прогудел медный таз.

Директор покосился на него одобрительно, как косятся, когда хотят вручить грамоту или же вообще ошарашить.

Дело было, собственно, так. Райтер возложил на себя китайскую шапочку с пуговкой и деликатно, как только он один и умеет, пошурудил носком ботинка между вздорных ребер празднолюбивого мальчишки Матфея.

— А! — вскинулся со сна Матфей.

— А ты все спишь и почиваешь? — без обиняков спросил его райтер.

— Чего?

— По-хорошему, уши бы тебѣ надрать для удовольствiя нашихъ читателей, вотъ чего.

— Чего?

— Двѣ недѣли! — сказал райтер, сложив руки как ксендз на молитве. — Двѣ недѣли наши читатели были принуждены читать рекламные тексты аптечныхъ ларьковъ и публичныхъ уборныхъ, а тебѣ и горюшка мало, злонравный мальчикъ?

— Я не читал ничего, — сразу отрекся Матфей.

— Ну а читатели-то не даромъ такъ называются, они читали. Одичали до того, что уже брались шутить про котлеты, что дозволяется только при наличiи санитарной книжки, которую ты, конечно же, тоже не читалъ.

Потом злобный мальчик пошел к календарю и при сальном огарке долго разглядывал его неумытым глазом и шевелил губами, складывая слоги в слова, а после пришел к райтеру и доложил, что сегодня празднуется всемирная борода. То есть во всем мире празднуется борода, а в РФ — день, когда царь Петр придумал брать налог на бороду, что, конечно, при всеобщей любви советских людей к государству, воспринимается тоже как праздник: все радуются, поздравляют друг дружку, рассказывают бородатые анекдоты, а те, которые при всем том обладают еще и государственным умом, — те пьют водку и иногда очень сильно это делают.

Поначалу райтеру не слишком понравился этот «чересчуръ ужъ волосатый» праздник, однако же переменил свое отношение после того, как Матфей пояснил, что он празднуется пятого сентября.

— Пятаго? Что же, хорошее число, добропорядочное и неприкосновенное.

А когда оказалось, что сегодня вовсе никакое не пятое число и вообще даже не сентябрь, то обрадовался и поверил, что мгновенно перенесся в будущее. Ходил всюду с радостным любопытством, объявил, что директор подрос и похорошел, удивился, когда узнал, что в грядущем медные тазы не на батарейках, а так, и сказал, что в прошлые дни было довольно тепло, тогда как теперь напротив того — холодновато. Мальчик Матфей, привыкший к постоянным передвижениям по шкале времен, радости не выражал, но пожал плечами и зевнул.

Позднее, на тайной планерке, какие склонен иногда созывать директор, решено было отнести все на счет темпоральных аномалий, которые в Столовой №100 не редкость. Все присутствующие, по случаю морового поветрия и тайного характера планерки, были в полумасках, у некоторых — украшенных длинными петушьими перьями, свечи горели с треском, неистово и ярко, а директор вселял во всех почти мистический ужас.

— Так, ну это-то я уже читал, — сказал директор, — а где сама записочка про День бороды?

— Саму записочку читать вредно. А директорам, сверх того, — еще и оскорбительно. После того, как вы ему воспретили политические высказывания, он, змей, с менипповой сатиры перешел на эзопский язык, и теперь там у него черт ногу сломит. Начинается вроде бы хорошо, со ссылками на Священное Писание: ибо он не напрасно носит бороду и все в таком роде. А потом начинается сущий ад. Вот хотя бы, цитирую по бумажке: каковая борода хранится у райтера за бачком унитаза, об чем он, впрочем, просил не упоминать (прим. Мтф.). Или же вот: между советскими людьми распространено мнение, что они взбалмошные психи и плотоядные идиоты, а посему, как только дашь им бороды, они друг дружку переубивают, оставив по себе одного, самого психованного, который уже задаст перцу всем без разбору. Или так: если в первом акте на стене висит борода, то в последнем обязуется выстрельнуть. Коротко говоря, очень уж замысловатый компот вышел. Советую размещать акцию без текста. Dixi.

— Что-то ты, завхозе, слишком длинный текст произнес, — задумчиво сказал директор. — Ах, ты ж, черт на батарейках! Это же медный таз усы приклеил и… Лови его, люди!

Тут же со всех сошел мистический морок и началась известная суета, которая возникает всегда, когда ловят переодетого медного таза.

А акцию, раз уж сегодня не пятое сентября, мы посвящаем всем людям без бороды. Это предложил райтер, который очень боялся, что в Столовую №100, соблазнившись скидкой, придет Кончита Вурст и устроит какой-нибудь скандал.

Акция: борщ 32 рубля, оладьи из печени 52 рубля и гречка 26 рублей порция. Ждём всех своих друзей по адресу: г. Астрахань, ул. Брестская, д. 9а, +79170833300 

Яндекс кошелек

 




Акция 12.10.2020 10:09

Акция: суп грибной 32 рубля и плов 28 рублей за 100 грамм. Ждём всех своих друзей по адресу: г. Астрахань, ул. Брестская, д. 9а, +79170833300 

IMG__20160314__100051.jpg img__20160331__101354.jpg

Яндекс кошелек

Как нас найти




Акция 05.10.2020 09:58

Акция: харчо 32 рубля и запеканка из курицы 84 рубля. Ждём всех своих друзей по адресу: г. Астрахань, ул. Брестская, д. 9а, +79170833300 

kharcho.jpg zapekanka-iz-kuritsy-i-kartofelya-18.jpg

Яндекс кошелек

Как нас найти




Акция 28.09.2020 10:09

Сегодня мы принуждены праздновать русский народный День генерального директора, потому что наш директор не простой, а генеральный, и этого позора уже ничем не омыть. Подарим, наверное, тапочки или пояс из собачьей шерсти. То, другими словами, что нравится генеральным директорам: что-нибудь узорочное и продуктивное, с чем можно удобно встречать вызовы современности и в то же самое время смотреться молодцом. Некоторые ошибочно полагают, что можно подарить большое махровое полотенце розового цвета, которое директор позабыл в райтерской коморке с год тому назад, ссылаясь на то, что он уже ничего не помнит и непременно обрадуется, тут же кинется тереться им или обмотает свою голову, как это в ходу у богатых персов. Короче говоря, поступит в соответствии с тем, какой вызов воспоследует от неуемной современности. Но, во-первых, генеральные директоры ничего не забывают, а во-вторых, там вышито его имя, как раз на случай таких событий.
— Да какъ же не забываютъ-то? — горячились некоторые. — Какъ же не забываютъ, если самое-то полотенце было какъ разъ забыто?
— А вышивка с именем? А? Это куда прикажешь деть?
— Спороть! — хищно шипели некоторые. — Или вытравить кислотой!
— О, Господи!
И сегодня же празднуется День борьбы с бешенством, который праздник естественным образом возникает при воспоминании о генеральных директорах и их повадках. Было время, когда и мы боролись с бешенством. Сейчас уже теряем хватку, а в былое время боролись. Результат этой борьбы всегда бывал писан вилами на воде, и иногда бешенство совершенно одолевало нас, а в другой раз — наоборот, но, так или иначе, мы провели за этим лихорадочным занятием всю свою молодость.
Например, проживал у нас белый в серых яблоках кот по имени Василий Абдурахманыч. Это был баловень фортуны и всеобщий любимец. Однажды он пропадал по своим делам необыкновенно долго, дня четыре, и мы уже начали беспокоиться об его судьбе, а когда шли всей конторой на работу, то увидели бело-серую шкурку, покоящуюся на всяком дрязге в мусорном ящике. Наша бухгалтер всплакнула, а мы поснимали шапки и собрались уже сказать что-нибудь прочувственное, но тут оказалось, что это была чья-то кроличья шапка, трагично разметавшая уши по сторонам. Мы упоминаем об этом случае, чтобы ярче обрисовать всенародную любовь, которой он пользовался. В остальном же, то есть если не считать гражданской панихиды у мусорного ящика, это, конечно, была самая преестественная скотина. Его мыли с использованием самых модных кошачьих шампуней, а он после этого демонстративно повергался во прах и валялся там, переворачиваясь с боку на бок. Ему покупали изысканную кильку в томате только для того, чтобы он ходил потом с рыжей мордой. На своих кюлотах он всегда носил орден Подвязки в виде репейника, а на ушах вечно имел какую-то паутину, щепки, сухие листочки и даже один раз дохлую муху. Ленив же он был настолько, что ловил мышку только после того, как ее загоняли в угол, из которого она начинала бросаться на конторских обывателей и угрожать разнести самую контору по кирпичику.
Вот у него-то одним тихим осенним днем мы и заподозрили бешенство. Случилось это по большей части из-за того, что райтеру, который тогда еще пользовался другими прозвищами, не разрешалось брать на работу книжки, и он, найдя на улице обрывки ветеринарного справочника, стал применять их к Василию Абдурахманычу. Василий Абдурахманыч сидел в креслах, поджавши под себя лапы, а райтер испытывал его при помощи справочника и находил все больше страшных симптомов.
— Вонъ онъ, мордой-то поводитъ по сторонамъ. Сейчасъ видать бѣшенаго.
Потом он взял его за бока и поставил перед миской с водой. Василий Абдурахманыч попятился, а когда райтер проявил настойчивость, то даже зашипел.
— Водобоязнь! — со значением сказал райтер. — Боюсь, друзья мои, что нашъ котъ бѣшеный, какъ паровозъ братьевъ Черепановыхъ.
Было решено немедленно везти кота в клинику. Выбрали дорогую частную и начали усаживать Василия Абдурахманыча в коробку. Тут уже даже самым недоверчивым стало ясно, что кот у нас больной. Когда директор в вывернутой наизнанку меховой шапке, в рабочих рукавицах и надетых для верности на каждую ногу цинковых ведрах надвинулся на него, он стал шипеть, прыгать, как самая порочная обезьяна, и угрожать когтями. В азарте директор опрокинул кадку с пальмой и так гремел ведрами, что райтеру пришла в голову мысль о Троице-Сергиевской Лавре и практикуемых в ее стенах отчитках. В клинику директор ехал без ведер, но шапку оставил, а рукавицами удерживал у себя на коленях коробку с прокрученным в ней воздушным окном.
В дорогой и частной было безлюдно, пахло мятой, а за белым столом сидел рыжего цвета юноша с необыкновенно длинным носом и опасливо косился на коробку.
— Вот, бешеного котика вам принесли, - сказали мы. — Показать?
— Нет, не нужно, — испугавшись сказал юноша. — Если вы его подержите, я могу его усыпить по прейскуранту.
Такого оборота мы, признаться, не ожидали. Мы думали, что Василия Абдурахманыча подхватят дорогие и частные медсестры, налепят ему пластырь на лоб, облекут в сорочку с завязками на спине и начнут умащивать средствами по последнему слову ветеринарной науки, а тут — здрасьте! — усыпить старейшего работника, хотя, конечно, и скотину, но почти члена семьи, что, впрочем, в семьях не редкость.
— Нет уж, дудки, — сказал директор. — Поехали в государственную больницу, на набережную реки Кутум.
В государственной клинике удушливо пахло псиной и пришлось посидеть в очереди. Василий Абдурахманыч все это время возился у себя в коробке и периодически припадал бешеным глазом к воздушной дыре. Стол там был металлический и грязноватый, а доктор имел исцарапанные до локтей руки и перепачканные зеленкой пальцы. Услышав о нашем диагнозе, он бесцеремонно полез в коробку и вынул Василия Абдурахманыча за шкирку.
— Осторожно! — пискнул райтер.
— Бешеный значит? — задумчиво протянул доктор, глядя коту в глаза. — Хм. Глисты у него. Вот вам таблетка, с вас пять рублей. Следующий!
Вот как мы побороли бешенство у себя в конторе. Это был, таким образом, случай, когда мы одолели бешенство, а не оно нас. Однако, раз уж сегодня празднуется День борьбы с бешенством, мы решили не упоминать те случаи, когда бешенство смиряло нас по рукам и ногам. Впрочем, у наших любезных читателей и без того найдутся истории о таких стеснительных поворотах судьбы.
В связи с этим мы даже подумали: а может быть, что наш властолюбивый и в приличном обществе неназываемый чекист да и его коллега Александыр Горынович, — может быть они никакие и не бешеные, а все дело в пяти рублях и — ау, следующий. Говорил же, в конце концов, один дурак, что у Василия Ивановича глисты, хотя и мнил в них наибольшую опасность. Так мы об этом размечтались, что генеральско-директорский окрик заставил нас даже присесть, а самых нервных еще и икнуть при этом:
— Чтобы это выяснить, нужно сначала их изловить, посадить в коробку и отвезти на набережную реки Кутум, а кто этим будет заниматься? Я, что ли, опять? Райтер только диагнозы ставит, пользуясь разрозненной литературой, сидит у себя на квартире и трубку, знай, покуривает.
— Это послѣднее, кажется, что изъ Гоголя, изъ Николая Васильевича, — вздрогнул чуткий райтер.
— Я тебе больше скажу, — навис над ним директор. — Я тут посчитал кое-что и думаю, что все мы из Гоголя, от первого до последнего. Только нумерация теперь начинается с хвоста.
А акцию сегодня мы посвящаем генеральным директорам — этим жизнерадостным толстякам с гладкими бумажниками из плотной кожи. Надеемся, что сегодня они придут к нам и будут удивлять крепостью животов и презрением к злату. Станут хохотать толстыми голосами и вообще прожигать жизнь. Сегодня всем, кто сможет доказать, что является генеральным директором, из сугубого уважения сделается двойная наценка, но доказательства должны быть верные. У нас волосы на голове дыбом должны встать, это уж вы как хотите себе.
Акция: суп-лапша на курином бульоне 17 рублей и макароны по-домашнему 60 рублей. Ждём всех своих друзей по адресу: г. Астрахань, ул. Брестская, д. 9а, +79170833300 
whatsapp_image_2019-01-14_at_105920.jpg sup_lapsha.jpg
 
https://money.yandex.ru/to/4100115618389690



Акция 21.09.2020 13:51

Всемирный день русского единения не следует путать с четвертым ноября — домашним днем народного единства, и с седьмым ноября — праздником великого уединения. Несмотря на единый корень, оба эти дня к русским имеют слабое отношение.

Четвертого ноября вся публика, изо всех сил корчившая из себя население, ополчилась, взяла приступом Китай-город и выгнала засевших там китайцев в чистое поле. Досталось также и полякам, которые, на свою беду, к населению России себя не причисляли и ходили по Москве прищурившись. Делали они это из привычки высматривать, что и где плохо лежит, которая всегда сопряжена с прищуриванием и потиранием ладоней одна об другую (см. В.И. Ленин «Очередные задачи советской власти» или просто на его занозистую фигуру, если еще не тошнит). У Николая Михайлова, господина Карамзина, находим сделанное вполне в духе сентиментализма объяснение этому анекдоту. По его словам, эти поступки описывались русскими выражениями «А чего они?» и «Да ну их к лешему», а татарскими, башкирскими и марийскими: «Твоя моя не понимай». Интересно, что поляки тоже сначала объясняли свои действия формулой «Твоя моя не понимай», а потом — «Да ну их к лешему». Короче говоря, международный конфликт как он есть. Китайцы ничего не поясняли, потому что их никто и не спрашивал.

А седьмого ноября тоже уединились, исторгнув себя во тьму внешнюю, вселюдно, без национальных признаков, приняв на себя титул советского народа. Легче всех это перенесли татары, которые думали о себе, что, мол, они суть татары, с ними русские, а с русскими Бог. Теперь же, когда Бога нет, а русские одурели, какие же мы татары? Марийцы — эти извечные бунтари и смутьяны — хотели записаться советскими с подразделением на советско-луговых, высокогорных и каких-то еще пижамных, но им отказали. Башкиры же как заладили свое «Твоя моя не понимай», так и остановиться не могли. Потом увлекли идеей уединения восточных немцев и западных славян. Эти уже вполне официально заявляли: «Идите вы к лешему», но это заявление затерялось среди бумаг. В конце концов выяснилось, что длительное уединение дурно влияет на нравы. Оказалось даже, что настоящее имя Карлсона — Эдуард Янович Огриетис. Всем было ужасно неудобно.

Нет, сегодня отмечается день исключительно русского единения, по возможности без проникновения в карманы и другие потаенные места на предмет объединения с русскими деньгами, который праздник и так празднуется каждый день и даже на государственном уровне. Протокол русского единения осложняется тем, что теперь у русских людей нигде нет надписи про их русскость, а учитывая опасность проникновения на праздник фармазона, который запросто может устроить какое-нибудь свое фармазонское бесстыдство, это превращается в настоящее затруднение. Раньше об этом можно было почитать в паспорте, и не чуждый чтения гражданин в любое время мог составить себе подходящую компанию и праздновать хоть до посинения. Теперь же паспорт сообщает только всякие туманные сведения, никак не помогающие в деле обретения собутыльников. И перс пужливый, и гордый турк, и росс властолюбивый — все перепутались, а учитывая, что время от времени меняются прилагательными, уже и сами о себе составляют самые соблазнительные мнения. При всем при этом праздновать как-то нужно, и мы решились выяснить особые русские приметы, чтобы не впасть в фармазонство.

Райтер по этому поводу промямлил, что русский человек есть двуногое животное без перьев, но это вызвало бурю протеста.

— Сам ты животное! – понеслось отовсюду.

— У Василия Ивановича секретарша каждое утро перья из потылицы выщипывает!

— Стоп, — испугался директор, — не нужно про потылицу и вообще про брачные игры отечественных ректоров.

— Какие еще?.. Да вы не поняли, имеется в виду затылок, это вот тут.

— И все равно, не нужно. И на себе не показывайте. Наши ректоры и спереди не вполне научны, а уж сзади там… Словом, на что только не наткнешься.

Тогда с докладом вызвался выступить медный таз.

— Посмотрите, — предупредил директор, — он не китайский ли часом?

— Никак нет, — возразил таз, — я прирожденный русак, зародившийся во Владимирской области.

После этого медный таз преобразился перед нами. На нем явились узенькие синие брючки, коротенький пиджачок и дерматиновый галстух на несколько потянутой резинке. Он сообщил, что эпоха просвещения и провозглашенный ею культ разума настоятельно требуют от нас на современном этапе дать в четких терминах недвусмысленное определение русского человека как творца и труженика а также переосмыслить всю историю его происхождения и бытия не является секретом что русское государство было создано владимиром ильичем лениным вопреки потугам мировой закулисы и несознательной массы русских людей.

— Он что, сейчас «прыщ» сказал? – неожиданно вскинулся завхоз.

— Так! — закричал директор, нервно почесываясь. — Сдохнуть так можно. Обратно на гвоздик его.

— Да не этого, — сказал он, указывая на упирающегося завхоза, которого грубые кассиры уже увлекали к страшному гвоздику, — а вот его, который гудит.

Некоторое время медный таз продолжал висеть в преображенном виде, и синие брючки трепались на сквозняке.

Тогда решили спросить у мальчишки Матфея.

— Русский человек простой и хороший, — хорошо и просто ответил Матфей.

— Вот и славно, — обрадовался директор. — Поздравим сегодня всех простых и хороших, и дело с концом.

— Дѣйствительно, — отозвался райтер, — тогда какъ англiйскiй человѣкъ избралъ себѣ образцомъ для подражанiя джентльмена, японскiй — самурая, немецкiй — герра усатаго офицера и такъ далѣе, русскiй, оказавшись въ уединенiи, выбралъ рабочекрестьянина. И даже пошелъ еще дальше, избравъ изъ всѣхъ его привычекъ не плетенiе лаптя или великомученичество съ васильками въ бородѣ, а только матерныя частушки и алкогольную зависимость.

— Ну все, этот сейчас весь праздник изгадит. На гвоздик его.

— Погодите, я еще про реституцiю не сказалъ!

— И рот ему залепите.

— Ох, — сказал завхоз, — опасаюсь я, как бы с такой широкой трактовкой праздника фармазон бы не прокрался.

— Да, положа руку на сердце, без фармазона какой же праздник?

И акцию сегодня мы посвящаем всем простым и хорошим. Таким, как наш райтер. Вы только посмотрите: висит себе, сопит и глядит на мир хорошо и запросто. Даже кажется, что подмигивает. Или это только кажется? Ну да пустяки, все равно.

Акция: суп гороховый 17 рублей, оладьи из печени 47 рублей и на гарнир гречка 28 рублей за порцию.Ждём всех своих друзей по адресу: г. Астрахань, ул. Брестская, д. 9а, +79170833300 

whatsapp_image_2019-12-02_at_095615.jpgoladi_iz_pecheni.jpg grechka.jpg

https://money.yandex.ru/to/4100115618389690




Акция 14.09.2020 12:07

В Белоруссии продолжаются смуты и нестроения. Нашего собственного корреспондента оттаскали за нос и надавали пощечин, ошеломив его тем, что сначала ахнули по его левой щеке, которую он готовился подставить после правой, а потом, когда он в растерянности опять полез со своей левой щекой, дали под дых и совершенно потрясли тем, что запечатлели на носу спелую сливу. И хотя это произошло в Астрахани, но зато на улице Брестской, и было проделано несомненно белорусской женщиной: необузданной и прекрасной, как античная нимфа. Фамилию нашего побитого собственного корреспондента он просил не указывать, потому что в душе мнит себя росгвардейцем, то есть человеком, во всякую минуту готовым отдубасить какую угодно женщину, и поэтому упоминание его имени в связи с нанесением дамой сливы на нос считает для себя стеснительным. Не следовало ему ее, конечно, злить, защищая белорусского колхозного сторожа и предлагая ей самой образы покаяния. Ему следовало расхвалить ее блузку, сказать что-нибудь приятное про прическу и вообще побольше наврать. Наконец, можно было бы, уж если не хочется провираться, замаслить глаза и сидеть молча, по временам красноречиво причмокивая и утирая лысину платком. Мужские журналы очень рекомендуют такой образ поведения и утверждают, что не один нос был спасен таким способом от грехопадения в сливу. Но нет, ему нужно было, памятуя о празднующемся дне журавля, ходить пред ней, беспечно заложив руки за спину, и заливисто щелкать клювом, а потом забыться настолько, чтобы, прокурлыкав напоследок слово «реституцiя», получить по щеке, под дых и по носу.

— Вы только вообразите себѣ, дорогая, какъ стариканъ переживаетъ! Его вѣдь не щадятъ и стараются уязвить въ самыя хрупкiя мѣста. Разные обидные эпитеты предлагаютъ.

И тут он был совершенно прав. Действительно, называют тараканом, что, конечно, может быть даже лестно для натурального таракана, но когда ты лишь по наружности и повадкам напоминаешь онаго, то такое название очень обижает.

— Это все из-за усов, — горестно рассуждает Александыр Горыныч сам с собой, зябко кутаясь в президентскую телогрейку. — Все из-за них.

— Ах, не так-то ты говаривал, когда мы колхозных матрон щекотали и планы мирового господства строили, — оскорбленно отзываются усы.

— Господство… — раздраженно передразнивает Александыр Горыныч. — У соседнего председателя колхоза-то, небось, нет никаких усов, вот и кругом прав.

— Есть у него усы! — возвышают голос усы. — Мы с ними в переписке состоим. Только они все больше дома сидят, на людях не показываются, а если путешествуют, то в сокровенных местах.

— И ведь как хорошо-то раньше было, — продолжает рассуждать Александыр Горыныч, — пастыри пасли себе, пасомые паслись. Все благообразно и по чину. Что было положено Юпитеру, в том ущемляли быка. Я, яко Юпитер (я у себя в совхозе в должности яко Юпитера состоял), после руководительных проделок ел добры щи, пиво пил и телевизыр смотрел.

— А у тебя электричество-то было? — прерывают его усы.

— Нет, не было. Жили просто.

— А как же ты телевизор смотрел?

— Что же, мирное занятие. Он стоит, а ты сидишь и смотришь, мысли всякие обдумываешь. И вообразите себе, не было случая, чтобы бык изъявил желание в соседство угодить. Наоборот, ночевал у себя там где-то, что ли, на тучных пастбищах или в каком-то подобном месте.

— Ну какъ? Вообразили? — продолжает наш собственный корреспондент. — А теперь примите во вниманiе надвигающуюся осень. И вотъ, въ преддверiи этаго огорченiя ему, въ добавокъ, говорятъ: «Катись отсюдова». А онъ до того уже обвыкся быть директоромъ Бѣлоруссiи, что даже пальто не имѣетъ.

— Накроюсь каким-нибудь мешком и побреду.

— А мы обвиснем, — вторят усы.

— Это кто сейчас сказал?

— Это мы, усы.

И тут же вспоминает Александыр Горыныч, что все из-за них, и опять расстраивается.

— И главное-то, что болѣе всего разстраиваетъ, — это то, что иссякла в людяхъ любовь. Все стараются перевести на скучный ариѳметическiй языкъ.

— Голоса какие-то считают… Раньше бывало: ты наш отец, а мы твои дети, владей на страх врагам! А теперь до того дошло, что и усы пересчитали. Один плюс один, говорят, а в сумме выходит два. Неужели же правда?

— Нас и правда два, но в сумме одни мы, одинешеньки.

— А? Вот, в соседстве-то, никакой арифметики и духу нет, поэтому в ходу чудеса и любовь, а самого к ночи Неназываемого даже в Красную книгу записали под номером один и охраняют всей государственной порукой.

— Еще и судомъ грозятъ. Но тутъ онъ уже подготовился. Усы не въ курсѣ, но онъ задумалъ все на нихъ свалить: это онѣ, молъ, меня подговорили. А вообще, люстрацiя, при всей ея полезности, это просто передѣлъ собственности, а вотъ совмѣстно съ реституцiей…

И вот в этот самый момент наш собственный корреспондент и получил по мордасам. Зрительный зал Столовой №100 в этот момент был не слишком полон, но все, кто был, аплодировали стоя, раздавались крики «браво» и «бис». Такой поднялся переполох с цветами и бюстгальтерами на сцене, что наш собственный корреспондент вышел на поклоны совершенно счастливый. Из-за кулис даже выглянул директор, хотя участия в постановке не принимал.

— Мазни-ка еще разок, на бис, — шепнул он к белорусской женщине.

Ну, и она мазнула, что же, понимает ведь.

— Вот, — сказал директор, — вместо того, чтобы Вучвтечвича, тьфу ты, поминать, надобно каждый понедельник эдак-то.

А акция сегодня посвящается журавлиному дню. Всем журавлям сегодня предоставляется приватный танец от завхоза, по предъявлении красной книги с фотографией и печатью. Завхоз пока об этом не знает, поэтому танец обещает быть задорным.

Акция: борщ 32 рубля, котлета по-домашнему 55 рублей и картофельное пюре 28 рублей. Ждём всех своих друзей по адресу: г. Астрахань, ул. Брестская, д. 9а, +79170833300 

whatsapp_image_2019-10-14_at_120503.jpg kotlety_po-domashnemu.jpg kartofelnoye_pyure.jpg   

https://money.yandex.ru/to/4100115618389690




Страницы: [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] 5 [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ] [ 40 ] [ 41 ]
Адрес:
г. Астрахань ул.Брестская, 9а. 
GPS: N 46°19.48' E 48°1.7',ул. Кирова, д. 40/1,координаты GPS: N46.343317, E48.037566